| [ |
mood |
| |
 lonely |
] |
Поскольку у меня появился один русскоязычный friend *)/\_/\(* могу выставить кое-что на русском. Translation in English is in process, it's much more difficult - to translate something russian in English than something english in Russian. Anyway it's coming soon. Если оно кому-нибудь будет надо, конечно *)>.>(*
Последний миг паука
The Last Instant of a Spider
Небо над городом из дымчато-серого стало постепенно превращаться в черное. Дождь до сих пор лил, причем лил уже давно, поэтому теперь было почти невозможно встретить на улице прохожего без зонта.
Одним из таких прохожих, незащищенных от противно холодного дождя, вонзающего свои капли-иголки в лицо и руки, был он. Темноволосый мужчина среднего роста, лет примерно двадцати-пяти; в его глазах можно было прочесть, что он о чем-то усиленно думает. Губы сжаты так, будто он хмурится или на кого-то обижен. Люди не смотрели на него, у каждого были свои дела, свои проблемы. И ему тоже было на них плевать. У него тоже была проблема. Одна большая проблема. И имя ей было – Нэнси.
Мужчину же этого звали Честером. Но все называли его – Чет. И, когда к остановке подошел трамвай, Чет сел в него и встал прямо рядом с дверями. Нет, он не собирался выходить на следующей остановке. Просто он любил стоять ближе к выходу. Может, это было обусловлено страхом, что он не успеет выбежать наружу при экстренной ситуации, может, ему не хватало воздуха, или его укачивало. Он и сам не знал причину, но это вошло у него в привычку.
Чет смотрел через слегка запотевшее окно на серые улицы и спешащих домой прохожих, он думал. Он размышлял о ней. О том, что им всем стало так тесно в одной квартире. С Нэнси он был знаком всего-то полтора года, а Они были с ним всю жизнь. Они вырастили его, вскормили, научили жить. Они его родители, и он обязан им не только своей жизнью,- он обязан им ВСЕМ. И Чет знал: Им Нэнси никогда не нравилась. Они считали ее недостойной. Они называли ее Тварью.
«Как жаль, что она их никогда не слушает, - думал Чет, - не пришлось бы ей долго объяснять, в чем дело. Они бы сами ей все объяснили. Ведь это же так просто. То, как она относится к домашнему хозяйству, не укладывается ни в какие рамки! Да и готовит она погано… Домашним никогда не нравилась ее стряпня…»
Они никогда ее и не ели. Довольствовались тем, что приносил им их отпрыск. То, что готовил ОН, то, как ОН относился к работе по дому, то, как он относился к НИМ, - вот, что им нравилось. Чужих в доме они терпеть не могли.
Он вышел на углу улиц Кэрролл и Митчелл, как и обычно по пятницам. Каждый уикенд он начинал с ужина в полном одиночестве в маленьком японском ресторанчике под названием «Омэсиагари-кудасай». Чет понятия не имел, что это значит, тем не менее, название ему нравилось. Наверное, только поэтому он и приходил туда каждый пятничный вечер после работы.
Но в этот раз он не пошел ужинать в «Омэсиагари-кудасай». Если бы он проехал еще три остановки, то был бы уже практически дома, но ему надо было подумать. Ему надо было обдумать ситуацию, в которой он теперь находился, поэтому он решил прогуляться до дома пешком. Кроме того, Чету было приятно еще раз взглянуть на этот милый японский ресторанчик, который ассоциировался у него с выходными и долгожданным отдыхом, и на название, непонятное ему.
Чет остановился у ресторанчика и стоял там, зачарованно глядя на яркую вывеску с японскими иероглифами. Люди, сидевшие внутри смотрели на него как на ненормального, но ему было все равно. У него была проблема. До людей ему не было никакого дела.
Простояв так минут пять, он пошел дальше, по направлению к дому. Нэнси… Она мешала ему. Нет, она мешала ИМ. А тот, кто мешал ИМ, мешал и ему.
«Извини, но мы не можем больше быть вместе, - пытался придумать себе оправдание Чет, - видишь ли, я… Нет, так будет только хуже, надо придумать, как помягче сказать ей это…»
Он шел по пустынной улице и думал, ни на что не обращая внимания. Но за те 20 минут, которые занял у него путь до дома, он так и не смог придумать, что сказать. И дверь в свою квартиру на втором этаже полуразваленного домишки он открывал с предчувствием неприятного разговора, которого он никак не мог избежать. Он бы с радостью оставил все, как есть, но домашние бы тогда разозлились еще и на него. Он не хотел портить отношения с теми, кто ему дорог. Дорог гораздо больше, чем эта Нэнси, которая даже готовить не умеет. Кому, скажите, нужна жена, которая не умеет готовить?!
Чет переступил порог квартиры. Его удивила чистота, царящая в их с Нэнси жилище, которое, по мнению девушки, должно было вскоре стать их семейным гнездышком.
«О, нет. Неужели она опять здесь убиралась? – подумал Чет. – И даже паутину со стен смахнула?! Как это на нее не похоже. Знай я, что у нее такой изменчивый характер и странные увлечения, ни за что бы не привел ее к нам в дом…»
Он подошел к зеркалу и посмотрел на свое отражение. Оглядел себя, до ниточки промокшего, с ног до головы и ухмыльнулся: Надо же, и что она во мне нашла?
Вдоволь налюбовавшись собой, Чет все-таки снял с себя мокрый плащ и повесил его на гвоздь, вбитый в стену специально для этой цели. И с удовлетворением понаблюдал, как растекается по облезлым желтым обоям дождевая вода.
Эту идиллию нарушил громкий звук, внезапно донесшийся из кухни: дзинь! Чет вздрогнул и резко обернулся. Кажется, что-то упало и разбилось. Наверное, это Нэнси, - подумал он, - она вечно все роняет. Чет прошел в кухню и застал свою девушку собирающей с пола осколки фарфоровой чашки. Это была последняя чашка в доме, но Чета это не волновало, он все равно никогда из нее не пил. Нэнси подняла голову и виновато улыбнулась Чету.
- Извини, дорогой, я сегодня такая рассеянная! – сказала она. - В последнее время меня все время тошнит, и слабость в теле. И… Мне давно надо было с тобой кое о чем поговорить. О чем-то важном…
- Я тоже хотел поговорить, - медленно проговорил Чет, уставившись пустыми глазами на осколки фарфора.
- У меня очень важная и ОЧЕНЬ хорошая новость! – радостно пролепетала Нэнси, выбрасывая то, что осталось от чашки, в мусорное ведро. Она взяла с подоконника тряпку и принялась вытирать разлитый по полу зеленый чай. – Я думаю, тебе понравится то, что я скажу. Ведь мы встречаемся уже почти два года, и, я знаю, ты любишь меня. Я вижу это по тому, как ты заботишься обо мне. Мне лестно то, что ты, любимый, не заставляешь меня убираться по дому, зная, какая я ленивая. И все-таки я стараюсь держать дом в порядке, я же тоже люблю тебя и поэтому стараюсь делать все, что в моих силах, чтобы сделать твою жизнь лучше! Ты не заставляешь меня искать работу, работаешь в две смены, чтобы покрывать долги за квартиру. Ты не ругаешь меня, когда я что-то разбиваю или ломаю, ведь ты знаешь, я же такая растяпа…
Она смущенно улыбнулась и опустила голову, краснея от стыда за свою жалкость; ее переполняло чувство благодарности к любимому человеку, который не обращает внимания на все ее недостатки и, как она всегда считала, безумно любит ее. Всю жизнь Нэнси считала себя жалкой, никчемной и глупой беднячкой, на которой никто не способен жениться. Так говорила ей ее мать-алкоголичка, вырастившая Нэнси одна. Хотя «вырастившая» - это еще мягко сказано: обычно ей было наплевать на то, чем занимается ее дочь, где она, все ли с ней в порядке? И у повзрослевшей Нэнси вошло в привычку плакать по ночам, закрывшись в ванной. Некоторые из таких ночей в ванной она проводила, разглядывая себя в зеркало. Порой ей даже нравилась ее внешность: большие серые глаза, жидкие светло-русые волосы… Встреча с Четом для нее, девчушки из захолустья, приехавшей в крупный город, чтобы заработать денег, была полной неожиданностью.
Нэнси была бесконечно благодарна Чету. И теперь она собирается сказать ему главные в ее жизни слова, которые должны изменить все. Изменить ее жизнь, дать ей билет в безоблачное будущее.
- Честер, - произнесла Нэнси так торжественно и гордо, как только смогла, - я люблю тебя, Честер.
Чет нахмурился и напрягся: она почти никогда не называла его «Честером» с тех пор как переехала к нему. Только Четом. Это нагнало на него дурные мысли, такой развязки он не ожидал. Он пытался угадать, что хочет сказать ему Нэнси, но не мог сосредоточиться. Он не любил, когда все идет не так, как он того ожидал. Он любил, когда все шло по его сценарию. До этого дня все так и было.
- Честер, мне так… тяжело тебе это говорить, но… в то же время… так приятно, - у Нэнси дрожали губы, было видно, что она едва сдерживает слезы, - это так… странно… В общем, Чез, любимый… у нас будет ребенок.
Минуты две он стоял с широко раскрытыми глазами, пытаясь сообразить, что теперь он будет делать. Ребенок. Что-то там, внутри нее, в ее животе, зачатое ими обоими. Это его вина. Теперь все будет сложнее. Просто так она не уйдет, а они ХОТЯТ, чтобы она ушла. Они не любят ее.
«Что же теперь? Что же теперь? Что же мне делать? – бегали мысли в голове Чета, он никак не мог успокоиться и даже не слышал, что говорит Нэнси: что-то про то, как славно они будут жить втроем, что-то насчет коляски для младенца, что-то про детскую одежду. Чет пытался остановить голоса в голове и заставить их говорить по очереди, а не все вместе. – Что же теперь? Как я скажу ей, что она должна уйти? Теперь она никогда не уйдет! Ребенок?! Ребенок – это значит ответственность, для нее это значит, что я привяжу ее… их обоих к себе навсегда! Что теперь? Как теперь быть?..»
- Я знала, что ты будешь очень рад, я знала, что ты ждешь этого, ведь поэтому ты перестал покупать противозачаточные таблетки? Да? – улыбаясь, лепетала Нэнси. – Я знала, что ты хочешь ребенка, давно знала. Я так счастлива, Чез!
Чет все еще не мог взять себя в руки. Он чувствовал, как они смотрят на него. Они рядом, глазеют на него такими же удивленными глазами, какими он смотрит уже почти минут десять на беременную грязную сучку, которую он же сам привел к ним в дом полтора года назад. Они упрекают его. Нэнси? Им плевать на Нэнси, как было наплевать на других его подружек. Они упрекают ЕГО. Это ОН привел ее. Это ОН виноват в том, что теперь трудней, гораздо трудней будет отвязаться от этой жалкой побирушки, возомнившей себя принцессой.
«Ты сам заварил эту кашу, Чет! Тебе трудно, мы знаем, но ей придется уйти, Чет! Скажи ей, Чет!» - вот, что говорили их упрекающие взгляды. Чету все это было очень неприятно . Он любил мир и покой в доме. Он не хотел портить отношения с родными…
Все последующее произошло слишком быстро, чтобы можно было что-либо обдумать или предотвратить. Вдохновленная планами на будущее Нэнси не заметила, как со стола на нее заполз маленький паучок и побежал по рукаву. Он заполз ей на ладонь. Она испуганно вскрикнула, стряхнула его на пол и нагнулась, чтобы взять в руку тапочек и прихлопнуть наглое насекомое. Она не прихлопнула его ногой из-за слабости в теле, только руки слушались ее хорошо в этот вечер. Именно поэтому она не заметила ошеломления, испуга, дикого ужаса на лице Чета, который, оцепенев, наблюдал за всей этой картиной.
«Да как она посмела?!!! – воскликнул полный ярости голос в голове Чета. – Дрянь…»
Нэнси подняла голову и успела только изобразить замешательство на лице, когда увидела опускающийся ней на голову тостер.
Чет со всей силы шарахнул тостером по голове своей несостоявшейся жене или бывшей подружке. Потом еще раз. И еще. Он бил Нэнси до тех пор, пока ее мозги не забрызгали всю кухню. Запыхавшийся и весь перепачканный вязкой серовато-розовой и красной жидкостью он остановился лишь спустя несколько минут. Перед ним лежало обезображенное и бездыханное тело Нэнси. Он оглядел кухню и заметил в луже Нэнсиной крови маленького раздавленного паучка. Глаза Чета наполнились слезами. Он упал на колени, закрыл лицо руками и громко зарыдал…
Следующее утро оказалось на удивление солнечным и теплым. Чет распахнул окна на кухне и выложил на широкой доске, покоящейся на двух табуретах, предварительно расчлененное тело Нэнси. Пролежав целый день на палящем августовском солнце, мясо начало быстро тухнуть и уже к вечеру над тем, что когда-то было живой девушкой, жужжали полчища мух.
Чет сидел, развалившись, в старом кресле и блаженно улыбался.
«Теперь они забудут мои проступки. Они простят меня. Теперь, когда они будут сыты, они и не вспомнят то, что произошло вчера. Здесь будет снова мир и покой… Дорогие мои…»
А по углам квартиры начала расти паутина. Пауки натягивали сети, готовясь к охоте на мух, привлеченных запахом гниющего трупа. Они готовились пировать в честь своего щедрого покровителя. Своего дорогого сына.
06.25.2004
1:53 am
/Christina aka 黒い水
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=88.8){kind=small}
kuroimizu's journal
still apathetic
moodless
studding and sleeping
